Мир Муз - творческий портал
Забыли пароль?
Андрей Яковлев

Андрей Яковлев

Александр Величанский. Быть может, там...

Чужие произведения - Мелодекламация

Александр Величанский. Быть может, там...
 
Старт
Пауза
Стоп
2532

Стихи написаны Александром Леонидовичем Величанским (8 августа 1940 — 10 августа 1990). Его в основном знают как автора текста песни "Под музыку Вивальди...". Однако стихи и переводы Александра Величанского высоко оценивались многими поэтами, в частности, Иосифом Бродским.
Декламация моя. В её оформлении использована музыка Альфреда Шнитке.
______________________

Скрип портупей. Сапожный скрип державы.
Скрип кобуры, воспетый Окуджавой.
Скрип ночью отворяемых дверей.
И снега скрип – он был всего страшней:

он схож был с оловянным скрипом мисок.
И перьев скрип: скрип докладных записок.
И патефонный скрип тупой иглы.
Скрип половиц – общаются полы.

Чу! – скрип фамильной мебели – тот чинный
старинный СКРЫП – у стервы-дворничихи
в полуподвале с видом на кота
дворового. Вот так летят года.

Колесный скрип механизаций сельских.
Скрип пилочек по части заусенцев.
Скрип времени, который ШУМОМ скрыт:
скрип портупей, сапог и снега скрип.

Мне чудится, что так звучали годы,
когда и к ней – невидной, робкой, гордой
явился человек – прекрасен он
и нежен был – он был скорее сон,

но оставался явью, далью, плотью —
не только телом, даже каждым платьем
неловким знала: любит! да! её!
её одну! – и даже не своё

с ней счастье, а ЕЁ – её такую,
какой она была. Они, ликуя,
ходили в парк, смотрели «Трёх сестёр»,
ликуя ели, выметали сор

из комнатки её, в лото играли,
ликуя, бились среди тел и брани
в трамвае по утрам… Но вот беда:
он первым выходил всегда. Куда

потом он шел – ей было неизвестно.
Но мало ли работ – и ей – невесте
не к месту спрашивать про службу, про оклад,
того ль ей надо – но когда подряд

он трое суток к ней не возвращался,
она, измучившись, оторопев от счастья,
что вот он снова жив, что снова с ней,
она его спросила. И ясней,

правдивее не мог бы отвечать он —
он, переполненный её – её печалью —
(он ревности не ждал) – но вот за страх
её ответил головою так,

как отвечают головой на плахах.
Шли ходики. Она не стала плакать:
не слезы застят всё, что впереди.
Она ему сказала: «Уходи».

Когда он выходил, она мгновенно
увидела и шаг его военный
и эту стать! Он был переодет! —
в того, кого теперь на свете нет —

в любимого, да просто – в человека.
Он был переодет. Он был калека,
скрывающий увечья – только чьи?
…Соседки в кухне ставили чаи.

Шли ходики. Все началось сначала.
Маруська разведенная кричала:
её бы воля, всех бы под арест!
И надо было торопиться в трест.

Пришел он вскоре. И застал за стиркой.
Соседи тешились любимою пластинкой.
Был в форме, но без кубиков и шпал
(ей это невдомек). Но чем он стал

за это время – только гимнастёрка —
и всё. Лицо как будто стёрто.
И в голосе чуть не предсмертный хрип.
И скрип сапог. И портупеи скрип.

«Вот. Я вернулся. Я ушел из кадров.
К тебе». Потом молчание. «Но как ты
там был все эти годы? Был ведь? Да?
И наш с тобою год…» – «Ты никогда

об этом не узнаешь». Так же круто
он вышел, так же прямо, и с минуту
был в коридоре слышен скрип сапог.
И кто б тогда подумать только мог,

что нету этой поступи возврата.
Его забрали в тот же день. Она-то,
так живо горевала о живом
ещё так много страшных лет… И вот

узнала, что давно не дышит тело
любимое – и горе помертвело,
живая скорбь запнулась, обмерла…
Она увидела кровавые тела

им убиенных, и средь них – он – милый.
«Ведь это я сама его убила.
Мне нужно было грех его вобрать
в себя – терпеть, молиться – Божья Мать

услышала б меня, во что б ни стало.
Наверное, любовь его искала
во мне спасенья этого, – угла
последнего. Убила. Прогнала.

Затем, что слишком дорог был. Как в милом
могла терпеть я палача… Могилы
его не сыщешь…». Да, теперь он был
одной волной бушующих могил —

она об этом знала… Как и прежде
могла судить его лишь по одежде? —
а нежность, ясность… «Он ради меня —
из смерти в смерть. А мне его вина

застлала, видно, ненавистью очи…»
В ней ожили те дни их, те их ночи,
в которые душой боялась впасть.
Теперь она судила свою страсть —

свою всегдашнюю испуганность в объятьях
и неумелость. «А могла бы дать я
ему, убитому, поболе – что за стыд…
Но он по доброте своей простит».

Сперва, про смерть не ведая, стыдилась
во сне его объятий. Утром мылась
военною водою ледяной
до отвращенья. Но теперь одной

ей по ночам невыносимо было.
И перед сном она его будила,
но он не просыпался. Снился ей
скрипучий снег окрестных черных дней.

Но иногда сбывались упованья;
он снился ей таким, как до признанья
во зле – безгрешным, ясным и родным:
они стояли в сквере вместе с ним.

Ее пугало то, что в тресте, в главке
средь лиц полуистертых или гладких,
как бланк – не находила ни черты
его лица. Уж не забыла ль ты?

Нет, это только память стала глубже,
вернее. Ни любовника, ни мужа
её душа не приняла. Она
старела гордо, как его жена.

Любовь ушла в подмогу пьяным братьям,
их детям, внукам: даже рисовать им
училась специально – танки, бой
с зенитками, солдатами, пальбой.

Любовь ушла в чужих детишек тощих —
подарки, ёлки – но ещё и в то, что
в ней ненависти не осталось той —
слепой, аляповатой, молодой.

Не оттого ль, что просто постарела?
Или боялась? Вряд ли в этом дело —
забыла ли она хоть на одну
секунду свою смертную вину?

О, нет, она ЖИЛА своей виною
придуманной пред мёртвым, и порою
казалось ей, что вины их слились,
как люди, жизнь рождающие из

слияний этих. Как они когда-то
сливались… В жизни столько виноватых! —
НО ВСЕ НАКАЗАНЫ. Всевышнему хвала,
за то, что, опочив, не дожила

до наших светлых дней, когда бы стали
ей ведомы кромешные детали
его «работы». Умерла допреж
всех братьев старших: не было надежд.

Или была всего одна надежда,
что где-то там нам отверзают вежды —
быть может, там откроется ей, как
он сразу был и ангел, и варнак…

Быть может, там…


Copyright © 2020 Андрей Яковлев
Свидетельство о публикации №202005176928
опубликовано: 17 мая 2020, 14:39:32
2532
 

Чтобы добавить комментарий, зарегистрируйтесь или авторизуйтесь.